В первых классах, сразу после войны, чувствовалась большая разница в возрасте школьников. Многие в войну не учились, особенно те, кто вернулся с фронта в город – такие, как «сыны полка» с медалями. Такой контингент был плохо управляем. Через несколько месяцев неравенство по возрасту устранили, отправив «переростков» в ремесленные училища.
На Киевском вокзале тогда было столпотворение и паника. Мама оставалась в городе на заводе, а мы ехали к бабушке со старшей сестрой Матреной, ей в 1941 году исполнилось 17 лет. Мама нам надавала в дорогу вещи для продажи – шуба, шёлковые отрезы, она не хотела, чтобы мы голодали. Мы ехали к бабушке в большую семью в телячьем вагоне.
Однажды мы возвращались вместе из школы, и как раз шли напротив здания Министерства Иностранных Дел. Остановились. Помню, как я стал предлагать будущему отцу Александру Салтыкову (а мы тогда учились в 5 классе) свой план: произвести переворот и избавить страну от тирана. Когда Саша Салтыков пришёл домой и передал содержание нашего разговора, его отец, Александр Борисович, позвонил моему папе и сказал, что он хотел бы с ним встретиться и поговорить.
Из военного билета можно прочитать, что в июле 1942-го года он начинал служить командиром роты. Все люди с высшим образованием должны были быть командирами. Существовали курсы ускоренного выпуска офицеров, которые назывались «Выстрел». Отец был призван на Ленинградский фронт и обучался на этих курсах. Командиром роты он стал после месяца учебы. В окружение он не попал, так как курсы «Выстрел» находились вне зоны боевых действий. Со слов отца политика начальства курсов была вредительской. Курсантов загоняли в болото и держали в течение ночи по пояс в воде.
В исследовательской деятельности устная история предоставляет возможность получить новый материал о историко-культурной среде и тех местах, о которых говорят участники биографического рассказа, свидетелями и очевидцами исторических процессов и явлений недавнего прошлого, которых они являлись. Записи устных жизненных версий и субъективных описаний жизни, фиксация индивидуальных и семейных историй, отражающих прошлое во всем его многообразии и противоречивости, интерпретация таких источников позволяет взглянуть на историю неформальным взглядом.
Поворот к критическому прочтению документов советской эпохи и внимание к личности их автора, разделение общественного и субъективного, выбор стратегии написания и ответственность за этот выбор и его идеологические последствия – подобные практики, появляются в 1990-е годы. Для описания «советского» отечественные исследователи начинают уделять большое внимание жанру интервью, чтобы дать возможность читателю соприкоснуться с действием времени.
Семья сестры стала помогать моей бабушке. У них были лошади, коровы, овцы, сад был. Дядя Фёдор, муж бабушки Дарьи, и его старшие сыновья помогали в хозяйстве: за лошадями ухаживали, пахать помогали. Когда пришла советская власть, решили, что моя бабушка эксплуатировала чужой труд и её надо раскулачить, и у неё всё отобрали. Бабушку даже собирались угонять куда-то в Котлас.
В это время уже были настоящие морозы. Количество вещей, которые можно было везти с собой в эвакуацию было ограничено, много взять мы не могли. По прибытии нам выдавали какую-то теплую одежду. Дети, прибывшие в Тюкалинск из Ленинграда без родителей, были определены в интернат. Каждая эвакуированная школа становилась интернатом. Их размещали в зданиях местных школ.
В начале 1942-го года к нам в школу пришла делегация: один мужчина, три женщины. Они говорят: «Дети, надо помочь взрослым!». Мальчишек направили на Первую Образцовую типографию. Меня привели на Фабрику полевого снаряжения на Большой Татарской. Поступив работать, я даже не умела иголку-то держать по-настоящему. Научили держать иголку, наперсток не сбрасывать.
Надо сказать, что мой рассказ – рассказ человека, который неосмысленно жил в военное время. Он подправлен, с одной стороны, ложностью памяти, а с другой стороны, теми обсуждениями, которые были в семье и которые напоминали о прошлом после войны.
Смотрю, по балке машина легковая идёт, как позже выяснилось — американский Willys MB. А я их с роду не видывал. У немцев были похожие машины. Я встал. Смотрю, сидит с золотыми погонами генерал, на нём румынская папаха. Машина ко мне направляется, кричу: «Стой!» Откуда я знаю, кто это?
Я принимал непосредственное участие в сражении на Курской дуге рядовым. Знания, полученные в училище, пригодились. Мы зря под огонь не лезли. Когда бой идёт, бывает паника, а мы посиживали в окопах, поджидали. В лоб танк патроном 4,5 мм в диаметре, конечно, стрелять бесполезно, даже если средний танк. Стреляли в бок или под гусеницы. Под гусеницами и у наших, и у немецких танков броня тоньше.
В одном из боевых вылетов, приближаясь к Ju-88, выстрелил в стрелка противника, затем мне нужно было отойти в сторону, но в этот момент по фонарю моей машины как даст что-то. Фонарь отлетел. Взялся за лицо – всё в крови. Я находился в сознании, понял, что зацепило череп.
Карты у нас были 1915-го года выпуска, купленные у немцев и размноженные. Конечно, за 30 лет большие изменения произошли. Я по карте еду, и вдруг слева встречается мне большой замок, огороженный кирпичным забором, колючей проволокой. Я усомнился, правильно ли еду, ведь на карте нет этого замка. Решил проверить. Остановил колонну машин батареи.
В ноябре 1948-го года меня вызвали в военкомат, предложили ехать учиться в училище связи. Оказывается, за мной уже ходили документы, что я из раскулаченной семьи. А вместо училища погрузили в эшелон и привезли в город Львов. Выдали форму службы госбезопасности. Тренировали нас так, что не все выдерживали: по-пластунски, рукопашный бой, марш-броски и т.д.
Интернет-портал «Непридуманные рассказы о войне» www.world-war.su принял участие в международном научно-общественном форуме «Великая Отечественная война: история и историческая память в России и мире», прошедшем в Туле с 31 марта по 2 апреля.
После окончания курсов, я приехал в качинское училище, проработал инструктором целое лето. В это время приехали туда представители из части и начали предлагать переехать к ним в часть летать на новых реактивных машинах. Мне это было интересно, и я согласился. Как оказалось впоследствии, для чего они нас приехали агитировать – нужны были летчики для спецзадания.
Узнал, что на авиационно-ремонтном заводе в Серпухове открывался новый цех по ремонту электроизмерительной и радиоизмерительной аппаратуры. Решил, пойду туда. Поработал некоторое время там, пока не предложили создать заводскую лабораторию. Надо было создавать лабораторию по государственной поверке измерительных приборов.
Дед при советской власти недолго оставался французским подданным. Его вызвали в ГПУ и сказали, что в советской Украине не может быть никаких французов: или становитесь украинцем или убирайтесь во Францию. А бабушка была русская. Деду пришлось свой французский паспорт поменять на советский. Так в паспортах дедушки, бабушки и всей семьи в графе «национальность» появилось: украинцы.
Почему во время войны очень многие люди чувствовали себя свободными? Потому что это была подлинная реальность! А идеология — выдуманная реальность, придуманная. Что такое «Человек человеку — друг, товарищ и брат»? Пустая фраза, она ничего не значит при том, что человек мог донести на человека, если ему нужна была лишняя комната в коммунальной квартире.
Нам казалось, что мы живём нормально. Родители, интеллигентные люди, создавали нам с братом необходимые условия. Учились мы с братом очень хорошо. Брат всю жизнь круглый отличник. Когда мы уезжали летом куда-то отдыхать, бросали жребий, куда поедем, родители всегда придумывали какие-то интересные места: на Волгу, на Оку. В общем, это было всегда как-то увлекательно и интересно.
Мой дедушка Николай Федорович Пупышев построил санаторий, который назвал «Надеждино». До наших дней остался дом для мужчин в виде замка и парк, а семейный дом сгорел. От прежних владельцев, как мама рассказывала, осталась часть чугунной ограды с первоначальным названием «Надеждино». Сразу после революции санаторий получил новое имя.
Война обязательно уносит человеческие жизни. Причём, жизни людей достойных, умных, благородных. Негодяи где-нибудь пристроятся, в щёлочку заберутся, а в основном-то уйдет, погибнет лучшая часть населения. Но это с позиции той войны. Теперь, конечно, трудно сказать. У меня старший сын в Одессе…
Мы приехали к бабушкиному брату. Нине – она была грамотная – сказали, что она будет носить почту. Причем почта находилась в Шипилово, где сельский совет – в противоположном направлении через лес. А здесь – ни радио, ни света, ни какого-то сообщения. Мама приехала к нам в конце августа и надеялась еще вернуться в Ленинград.
Ни на одной географической карте не найти сегодня этой белорусской деревни. Она была уничтожена фашистами весной 1943 года. Хатынь — бывшая деревня Логойского района Минской области Беларуси — стала символом трагедии белорусского народа, скорбной страницей истории времен Великой Отечественной войны. В память погибших 2 230 000 жителей Беларуси — каждом четвертом.
Нам дали комнату 17 метров, и мы в ней жили до 50-го года. Школа, в которой мама работала учительницей начальных классов, была тоже типа барака. И туалет был – 2 дырки. И чтобы детям не ходить в грязь, мама, засучив рукава, туалет сама мыла (нянечек не хватало).
Как-то на наш аэродром прилетал командующий воздушной армией генерал-полковник Науменко. И я обратился к нему за помощью – автобензина не хватало, надо было авиационным пользоваться, а это было запрещено – преступление. Я и обратился: «Как быть?»
Я думала уйти добровольно на фронт. Как-то мама с Инной уехали в соседнее село: приехал детский дом. А я ушла пешком 30 км до Мышкина в комиссариат. Комиссар выслушал и говорит: «Так. Без согласия матери не отправлю. Давай, приходи с мамой». Мы с мамой пришли. Мама расплакалась: «Не берите, муж погиб, и дочь погибнет… Пожалуйста, не берите!»
Рядом, через три дома, жила младшая мамина сестра Матрена Васильевна. Моя крестная, вторая мамина сестра Ольга Васильевна жила через десять домов. Огороды пахали кто на быках, а кто вручную. Так вот мы копали вручную огород в 40 соток. У дедушки с бабушкой вскопаем, помогаем тете. Мама и все мои тетушки уходили работать в поле.
Дора Григорьевна организовала всех женщин на работы. Например, у нас в доме был большой холодный коридор, и к нам привозили телогрейки раненных на фронте солдат с дырками. К нам приходили женщины со всего города и штопали эти телогрейки. На места разрывов они закладывали вату и ставили заплатки. Залатанные телогрейки отправляли на фронт.
В сентябре послали нас с колхоза на трудовой фронт. Нас было 5-6 девчонок и немного мужиков. Делали блиндажи, пилили лес на определенную высоту, чтобы танки не проходили. Рыли у Шуи, у Змеева громадный противотанковый ров. Земля мороженая, кирками долбили.
Офицерские стрельбы были, учебные. Человек 12-15 офицеров, и меня взяли старшим на огневой. И здесь уже стреляют не по цели, а через лес, через деревню, допустим. Команду дает Командирский Пост, который впереди, по телефону, они руководят огнем. Вот они ушли на километры вперед, я – старший огневой, за минометом стою. И вот команда по телефону: «Прицел такой–то, буссоль такая–то».
Я был автоматчиком, и наш взвод находился в резерве. Начался бой. Первые раненые пришли такие радостные, с улыбками. Один пришел, у него рука разломана разрывной пулей. Рука разломана, и кость видна, а он кричит: «Ура! Ура!» и улыбается. Вот, казалось бы, какой ненормальный: разломана вся рука, а он улыбается?!